ПРОЕЗЖАЯ ПО ДОЛИНЕ ПРИЗРАКОВ ЗАДУМАЛСЯ:
ОТКУДА БЕРУТСЯ ВЕЧНЫЕ КИТАЙЦЫ В СТРАНЕ ЙЕШУРУНА?

Там, где мед с молоком выполняют географические функции,
Там подрядчики-работорговцы подобны побегам опунции:
Одно на другом (а то и пара сразу) отрастают плоские ослиные уши,
Редкой колючкой поросшие. Вот и сыны обетованной суши
Друг другу перегоняют соки, живительную зеленую влагу,
А заодно и проблемы, рожденные бизнесом, а кто ж пожалеет беднягу,
Утерявшего партию девиц тернопольских, недотепу по имени Битон,
Как не коллеги, отростки ухообразные, чей дух солидарный подпитан
Счастьем тайванцев, жующих шар-пея на свалке окраины града Димона,
И румынской радостью тех парней, что 300 денег за строительство стадиона
Получили. Но несчастней Битона - малоопытный, как ранневесенняя муха,
Но такой же жадный до жизни зелено-жужжащей, блестящий Офир Бармуха.
Хоть вовсю вылезал он из мохнатой кожи, следуя опыту чужому,
Но сумел привезти одного лишь китайца из-под Фучжоу.
Веселого такого китайца, со всеми лунными фазами в юном лике
И совсем не рвущегося заработать израильский круглый сикель.
И вообще он оказался из тех, из вечных, родившихся рано,
Кто был свидетелем изначальных чудесных деяний Фу Си и Чэн Тана.
А еще дракон с ним синий дружил, бесхвостый, добрый вполне, хоть куцый,
А еще царь обезьян Сунь Укун его летать научил, и сам Конфуций
Называл Юань Чи учеником любимым. Юань Чи поселился сначала
На проспекте Долины Духов, что в начале немецкого когда-то квартала.
А Офир Бармуха расстроился, не зная, конечно, истоков поднебесного шарма,
Разорился, ушел из подрядчиков, и говорят, что его производства шварма
Себе на вкус ничего... Продается в том же немецком когда-то районе...
...А китайцу на месте совсем не сидится, он сам себя подгоняет и гонит
По холмам, где жертвенники совсем недавно, две-три тысячи лет назад, коптили
Специальное небо над миром, который похож на безумный по разным параметрам перчик чили.

ЗАЧЕМ-ТО ЮАНЬ ЧИ ПОДНИМАЕТСЯ
НА ГОРУ ФАВОР

Мне не нравится слово Фавор. И Тавор мне не нравится тоже.
На любимую лошадь, топор и цыганскую пляску похоже.
А гора мне сама по душе. По цене, пусть не самой дешевой,
Я купил ее месяц назад, а сегодня назвал Камышовой.
На горе Маошань, как всегда, происходят веселые вещи:
То дракон поменяет свой цвет, то учитель печальный расплещет
Молодой хризантемовый чай, то болотная тихая птица
Превратится опять в шимпанзе. То начнут фонарями светиться
То одежды, то лица ребят, разделявших со мною прогулки.
То уснешь невзначай. Или вот: с неба медленно падают булки.
Сорок лет их клюками гонять над свободной от совести сушей
Будут рыцари длинных бород, мудрецы Моисей да Илюша,
Но не муромский... Тот, огурец, просидел на печи, как в кувшине,
Треть от века и шанс упустил встретить утро со мной на вершине
Камышовой горы. А ведь здесь - каждый станет возлюбленным сыном,
Кто прольет хризантемовый чай между Сяо Цзыфань и Сюй Лином...

ЮАНЬ ЧИ ВОЗ- И ПРОСТО НОСИТСЯ
НА БЕЛОМ КОНЕ НАД ЭЛЬ-КУДСОМ

На золотой пупок Омара ибн эль-Хаттаба,
На триумфальную арку райских арабских тел,
На ступеньки, в седьмое ведущие небо,
Просто так поглазеть, позырить хотел...
Как созерцал в свое время Желтый Источник,
Скалистый даосский ад в провинции Сычуань.
Все понять пытался, к чему мне бессмертие,
Возрождение, вознесение и прочая дрянь,
Примитивная, ребристая, как скорлупа Эль-Акса.
Как растворенный в ноздре Аллаха кокаиновый грамм,
Со всеми этими рассыпчатыми холмами и крылатыми скакунами,
Со всеми ломками восхождения в ежегодный праздник Раджаб-Байрам.
Да тут и на кошке летать любой проповедник сможет,
Если он уже выучил, на что похож кипарис,
Если он, нагулявшись до чертиков по Старому городу,
Понял, что искомое небо не вверх здесь уходит, а вниз.
Вот и недостойный ученик мудрого Куна
Не удержался, включился в этот парад бородатых комет,
За что и буду наказан в лоб примитивным камнем,
Им с коня и собьет меня мальчик местный Махмед.

МОНАХ ФЕОДОСИЙ ПРИНИМАЕТ ЮАНЬ ЧИ
В МОНАСТЫРЕ СВЯТОГО ГЕРАСИМА

Добро пожаловать, сын длинноглазый.
Два сикля отдай дурачку-ерихонцу.
Он, басурманин, кормит цесарок,
двор подметает, Божьему солнцу

помогает сверкать на отдельных частях
нашей пустынной лавры.
Он и туристов тащит во двор,
когда кривоногие местные мавры

приводят облезлого верблюда
(мы раз в неделю ему челку красим
хной собственного приготовления).
Сам преподобный авва Герасим

слабость к миру животных питал
и нам передал ее, основав обитель
сию. Вот ты, косоокий, скажи,
если бы твой, этот самый, Кунцю-учитель,

в обете молчания пребывая, приручил бы
степного кудлатого зверя,
как бы он его подзывал бы, а?
Молчишь? Не знаешь? Нет, китаец, потеря

речи не есть потеря связи с престолом,
куда ангелы молитвы наши приносят.
Понял? Да скажи хоть слово!
Э! С тобой говорю я, отец Феодосий!

Хасан-дружок, что с ним? Посмотри,
кожа с него змеей сползла. Неужели отрава
Здешней веры так быстро действует?
Да, об этом, кажется, всех нас немногосложно сам авва

Герасим предупреждал, когда его ручной лев
надышался местным закатом
и улетел, как утонул, в сторону Галилеи,
а старец выл, рыдал благим матом:

"Муму-муму!". Не бойся! Мы тверды духом,
нам не страшны превращения!
Возьми-ка череп китайца и отнеси в коллекцию,
ну, туда, в подвальное помещение...

А ты не печалься, Чи! Через пару часов
ты с больным наслаждением вспомнишь берег чудесный
Дохлого моря и монастырь гниющий,
когда проснешься в чистых бинтах своей поднебесной.

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЕ ВЕЧЕРА ЮАНЬ ЧИ

Пошевелись, халдей. Неси еще по паре
Бокалов с оранжадом и кампари
И мне, и спутнику, почтенному Бу Шана,
Ученику, ушедшему так рано
Из школы жизни в институт иллюзий.
Иди, халдей, не жди, пока нагрузят
Твой томный мозг ненужные детали...
А мы вот своим долгом посчитали
Грустить от счастья непривычной встречи
И за кампари вспомнить о предтече
Сего напитка, сей банальной темы -
То лепестки овражной хризантемы,
Настойка горькая осеннего разлива
И кислая, к ней на закуску, слива.
О, как мы в царстве Лу восторженно балдели!
Почти как в царстве Чу. А в этом беспределе,
А в этой левантийской прародине основам,
А в этом африканском районе тупиковом,
А в этом... Все равно возвышенно балдею.
На инструменте цинь. Начальнику халдея.

ВДВОЕМ С ПОДРУГОЙ ЛЮБУЕМСЯ ВСЕМ,
ЧТО ВИДНО ПРИ ПОСЕЩЕНИИ ХОЛМА ИРОДА

Ну, так уж вышло, что ни прогулка - то холм, гора или сопка.
Лопнула, пейзажами брызнула моя черепная коробка,
На луну даже попали пятна - коричное дерево и черепаха.
Долго жить будем, значит. В поле зрения почти без страха
Восходят колосья минаретов. Половозрело и тучно
Вот уже качаются они над кучкой известняка, научной
Когда-то загадкой с белой мраморной в сорок метров башней,
А теперь жалким конусом усеченным, горечью позавчерашней,
С легендой о красавице Си Ши сходной во многом...
Ты не слышала? Для холма сего занимательно. По итогам
Войны царства Юэ с царством У владыка второго
Получил в подарок от пораженца тяжелое слово
И в придачу девицу Си Ши, с обаянием столь могучим,
Что царь У рухнул с государственной офигительной кручи
К орхидейным ногтям, полностью отдавшись бреду
Созерцания. Царь же Юэ отпраздновал быстро победу
И утопил сию Си Ши в озере Хуан-Лун (из воды его яды варят),
Дабы избавить страну от опасной, бесподобно красивой твари.
И на склоне конуса стоит вспомнить, как дух захватило
У бедного владыки У. И удержаться за край вон того, с черепахой, светила.

ЮАНЬ ЧИ ПЫТАЕТСЯ ОТКРЫТЬ
ВРАТА МИЛОСЕРДИЯ

Пил вино с растворенной луной в экзальтации сунский Су Ши,
Чтобы песни из горла поперли к подножью души,

Чтобы тело колбасило пуще, чем заросли слив
У поэтов династии Тан, там, где ветром дубасит мотив.

Чтобы нынче Юань, безмятежно порхающий Чи,
Вспоминал, как он сам того юношу Ши научил

Рифмовать, дегустируя темный хмельной абрикос.
Не бренчи, Юань Чи, ты ответил уже на вопрос

"Был ли Будда бедой?", поселившись у Райских Ворот
На заросшем арабском погосте. Восточный урод,

Ну зачем ты из кладки ночами таскал кирпичи?
Не придет никакой сын Давида. Молчи, Юань Чи!

А придет сын торговца говном туристическим Ибн Дауд
И, быть может, покажет тебе, где китайцы живут...

Вот тогда возвратишься к вопросу о Будде и к Желтой реке,
Будешь вновь молодых поучать. Без судьбы, налегке...

ЮАНЬ ЧИ ЗАЛЕЗАЕТ В ПЕЩЕРУ СЕДЕКИИ,
ТО ЕСТЬ В СОЛОМОНОВЫ КАМЕНОЛОМНИ

Луна, Луна, трижды тебе кланяюсь, хоть не вижу.
Помоги. Плакса в этой пещере. Имя ему Седекия. Жижу
Жуть как развел - разъезжаются ноги. В темноте это плохо.
А как же ему не плакать, когда снаружи эпоха
Навуходоносора крысоухого. Содрогаюсь и я, китаец.
Помоги, помоги ему. К тебе обращаюсь, нефритовый заяц.
Ведь знаем же, чем закончатся подземные слезы.
Город сожжен. И в традициях ранней даосской прозы
Седекию под Ерихоном накроют, сыновьям - по кувалде в череп
На глазах отца, потом и глаза проткнут (ага! - как в пещере),
В медь закуют, и - в плен, к соплеменникам. Вот и вся повестуха.
Сделай так, о Луна, чтобы было в бомбоубежище сухо.
Не может быть, чтоб поднебесная не имела обычной власти
Над этими плитами известняковыми, над кирпичами... Здрасьте!
А кто, как не китайцы, поставляли червяков царю Соломону,
Не простых, а волшебных - резчиков по мрамору или бетону,
И по базальту даже. В преданиях сохранилось имя
Шамир, то есть Корунд. Вот так, без железа, червями одними
Для Храма строительный хлам добывался... О лунная фея!
Ты всегда спасала плаксивых царей, эти камни жалея,
Еще раз спаси, пожалей, дай выйти царю сухому
Туда, где снаружи эпоха другая, близкая к Третьему Дому.

ЮАНЬ ЧИ ПЫТАЕТСЯ КОГО-ТО УСПОКОИТЬ НА ГОРЕ УСПОКОЕНИЯ

МОТИВ № 1

Там, где пейзажу жить под взглядом клево,
Там буду я с тобой, покойный Лева,
Свой полдень проводить, телегу гнать про иву,
Которой посвятил под лютню три мотива.
Один - про школяра, усердного в ученье,
Под старым деревом зубрившего Ян-Ченя
Трактат "О воле и душевной нише".
Зубрил-зубрил и музыку услышал.
Не Ойстрах, но получше звуков Морзе.
"Кто там играет? - юноша заерзал. -
И так невмоготу, идет ученье криво!"
"Дух ивы", - отвечает древо ивы.
Упал учебник, зачесалось тело,
И язва белая, что на губе гудела,
Забылась, как и то, что сочинял философ.
Студент оцепенел. И тысяча вопросов -
Тяжелая, как хвост дракона, лента -
Свернувшись цифрой шесть, покинула студента.
А голос ивы пел: "Не мы даосским раем
Закончим эту жизнь, в другое мы играем.
Вот если захочу, коровой станет слепень,
А если запою, то ты получишь степень,
Ученую, высокую. Что хлопаешь глазами?
Не меньше, чем Ян-Чень. Иди, сдавай экзамен!"
Конечно, все сбылось. А вот вторая песня:
Еще один школяр подумал, что прелестней,
Чем дева на портрете из лавки букиниста,
Пожалуй, только ива... Нет, не особо чисто
Звучит мотивчик сей, ты прав, покойный Лева,
Давай передохнем, и я отважусь снова
Про иву затянуть... Ну что ж, пока забыта
Вся эта дребедень. А вот кусок нефрита,
Что, кажется, лизнешь, и он - похож на мяту,
Я не забыл, принес. Кладу его на дату.

МОТИВ № 2

Тут никаких над тобой нет ив,
тут вообще в дефиците древесный ствол.
Вот и слушай байку; веков через много
ее на культурный стол
возложит Европа и великая русская литература,
добавив атунский гарнир.
Ожившие портреты никого сегодня не удивляют,
но вовсе не в этом изюм и инжир
сказания о деве с картинки, прелестнице,
показавшей юноше влажный гибкий язык.
Молодой человек, выронив перо и тетрадь,
от умиления сумел выдавить полторы слезы.
Но не в этом суть статуэточная,
что втюрился в анимацию школяр-дурак,
а в том, что стал до истоков
(учился неплохо!) докапываться, и так
выяснил, что в девицу вселился самый поэтичный
всех чусских провинций дух,
то есть ивы. Вот от этого знания
юный балбес и припух.
И, конечно, все кончилось хорошо,
ибо в природе ивы нет места для зла.
Всякие ван-сян, жующие мозг, разбежались,
а она, одна изящная линия, она ожила.
И стала верной женой. Потому что так надо,
такой владыка Шанди заказал мне мотив.
Оттого, полагаю, что рядом с тобой
никаких не растет, примитивных даже, убогих, подобий ив.

МОТИВ № 3

А теперь расскажу тебе, Лева, как
и меня достала нюня кунцюйского напева.
Может, я специально бренчал тут на лютне,
Чтобы и справа, и сверху, и снизу, и слева
Пощекотать твою раздражительность, позлить,
а самому с вопросом наедине остаться вот с этим:
Ну, почему Ешурун так равнодушен
к иве, ведь и сам на две трети
ивой речной наречен. И вот на жесткой
вые народа этого такие бусы:
листья почти жестяные, в землю
смотрящие, без запаха и без вкуса.
Вот и я не могу не ерничать. В этом бы черпать
(то есть, наоборот) прекрасного светлую жижу,
удобрение для легких корней,
звенящую сущность изящного. Увы, я вижу,
что Яков предпочтение отдает сначала
шершавому реликтовому цитрону,
потом финиковой елке, миртовым веткам, и уж на закуску
ей, плакучей, чью любимую всеми династиями крону
поэты всех династий и воспевали…
Впрочем, карта моя крапленая уже побита,
Ибо я и сам понимаю почти все про gustus и odor,
А иначе фиг бы я тебе, Лева покойный,
принес бы сюда кусок императорского нефрита.

ЧАНДЯО, ИЛИ ДЛИННОЕ ЦЫ, СОЧИНЕННОЕ ЮАНЬ ЧИ
В ЧЕСТЬ ВИЗИТА ПАПЫ РИМСКОГО
НА ЗАБЫТЫЙ МОТИВ "ЦЗИНЬЛИНСКАЯ ФИГА"

Чудеса нам покажут весной:
Мимо ангелов в нежное небо
Папу римского прет вертолет,
Свой полет совершая в Дом Хлеба.
А под ним на каких-то цветах
Иудейской пока что пустыни
Я пишу в жанре длинного цы
И себя представляю в Цзиньлине.
Будто сам император Ли Цзин,
Спотыкаясь на стыке династий,
Сто иероглифов мне заказал
На мотив "Улетая от счастья".
Это Тан все еще, а не Сун,
И отрава не сварена вроде,
И поэтому справлюсь легко
Я с любой из забытых мелодий.
Дай мне Бог и на этих камнях
Неуютного позднего мира
Сочинять в жанре длинного цы
Под ветвями чужого инжира,
Под жужжанье того старика,
Кому в туче канавка прорыта.
Если Roma locuta весной,
То и causa тоже finita...

ТО ЛИ ОТПРАВИЛСЯ НА ЛОДКЕ КАТАТЬСЯ ПО ЖЕЛТОЙ РЕКЕ,
ТО ЛИ ПРОГУЛЯТЬСЯ ПЕШКОМ ПО ХОЛМАМ САМАРИИ

"Небо (тянь) не тяни на себя, ЮаньЧи", - жужжит парнокрылая фея,
А лодка моя подплыла к заветному месту, зарослям алым шалфея,
Salvia sclavea, придающего нужную горечь любимому винному чаю.
"Не тяни ни небо, ни тень! Пятки будут торчать все равно". Отвечаю:
Эти стебли четырехгранные я срываю не на пряжу полупрозрачных ниток
Для твоих перепонок, а чтобы - впрок, на все путешествия, был напиток
С приправой из этих зубчатых листьев, травы сей семейства губоцветных.
Чтобы грызли меня, куда ни приду, три составляющих времени. И ответно
Чтобы грустилось мне, как на стеблях шалфея, на все стороны света
Того и этого. Зооморфные символы мечутся в круглой части скелета.
На востоке Цунлун, Зеленый Дракон, на юге Чжуняо, Красная Птица,
Белый Тигр, Байху, на западе, а вот на севере черт-те что творится:
Там Сюанью, темное нечто, нагнетает утробные волны страха
Или радости: это со Змеей, говорят, Черной, Синяя трахается Черепаха.
Без десятка фляжек настойки мне не справиться с этим зверопарком.
Тебе, Фея Хоботком Сосущих, не понять, отчего древний китаец жарко
Так спорит с учителями, когда сам раздолбай и в любой работе неаккуратен,
Отчего он бесится, когда кровь жарят тебе в угоду в том зиккурате,
Что на холмах дальнего Самарийского края, куда занесет меня скоро...
Так что, хоть и похож я в твоих полигранных глазах на банального вора,
Но на самом деле - я хуже. Ибо я издеваюсь над тобой и твоим патроном,
Да так, что однажды имя его с ошибкой, с орфоэпическим стоном
Произнесу подсознательно. А в настроении, что можно назвать и райским,
И просветленным, я Слепней Повелителя помяну словом вполне китайским.
Юань Чи, язычник, отчего твой язык с пророком Илюхой в паре? -
Вопрос правомерный. И я в конце текста сего вынужден дать комментарий.
Комментарий. "Хозяин мух" - "бааль звув" - это издевательски, ехидно и прямо
Переиначенное "бааль звуль", что означает "повелитель небесного храма".
Вельзевул, конечно, отсюда. А если так, то ад классический - детский лепет,
Восходящий к Желтой реке, по которой плывет поэт за шалфеем и лепит
Всякую жуть про фей и зверей, про свойства психотропные востока и юга.
Про то, что небо - это и есть земля, ибо тогда зачем
на северном флаге синюю черепаху черная обвивает змеюга?

ЮАНЬ ЧИ НА ВОЕННЫХ СБОРАХ - I

Царь обезьян готов к войне, уже в железе
Его живот. Уже он тут. А мы все грезим
У сопки Гризим. Мы забыли, как загрызли,
Не рефлексируя почти, две самки гризли
Противных отроков, число которых сорок
И два еще. Недалеко от этих горок,
Где ворожат в лесах Бейт-Эля ляо-лисы,
Кричали мальчики визгливо: "Лысый, лысый,
А ну-ка, поднимись!". Как будто бы им пряник,
Похожий на звезду, за дерзость выдаст странник,
Идущий к Изавэль, на самом деле - выше,
Минувшим возбужден до тошноты Элиша.
Дофрейдовых ребят пророк неверно понял,
Он руки вверх вознес, он в очень резком тоне
Несчастных заклеймил. Из самого Эйн-Геди
Детей сожрать пришли послушные медведи.
И чары лис китайских уже не виноваты...
Царь обезьян готов к войне. Уже он в латы
Мохнатый запер торс. А мы еще мечтаем.
У горки Гризим грезим каким-нибудь Китаем.
Сунь Хоуцзы готов к боям, и пальцы в косах -
Вплетает в каждую змею. Железный посох,
Драконий дар, в котором больше "яней",
Чем "иней", Сунь Укун, владыка обезьяний,
Как градусник, встряхнул и, утверждаясь в вере
Локальных праотцев, на свой червивый череп
Он нежно опустил. И не разжал ладоши.
И под горой стоит - Элиша, как Алеша.
Все лысый мир - вверху на тонком лунном срезе,
А мы - внизу у Гризим опять о чем-то грезим.

ЮАНЬ ЧИ НА ВОЕННЫХ СБОРАХ - II

Вот, Нефритовый Император, желтая кожа, похожая на отрез ханьской парчи.
В нее завернут задыхающийся иероглиф - все, что осталось от тела студента Чи.
Подобный знак выведен люминисцентной кровью, мятый он украшает бок
Обреченного бронетранспортера, застрявшего в лимонном ручье потока Ябок.
А те, кто внутри находился, давно уже стали содержанием одной из небесных книг,
Что в твоей, Нефритовый Император, библиотеке. Туда я однажды нелегально проник,
И с тех пор везде, куда залезаю без спроса, я ищу новую модификацию логотипа "тоска".
Наказание это такое: видеть во всем чуть размытую, вэньяньскую, в три волоска,
Линию "юань чи", растерзанную и свинченную по кусочкам в каллиобразную дрянь.
Вот и все, что я выудил из книжных прудов твоих, бездонных якобы, Юй Хуань.
Там еще что-то сказано было о городе, мол, никогда не поздно завыть и забыть о нем,
Который вытерт почти насухо будет, как пиала суповая, и, как пиала, перевернут вверх дном...

ЮАНЬ ЧИ НА ВОЕННЫХ СБОРАХ - III

Косичку цинскую (когда хамсин-зараза
С утра пытается с той стороны затылка
Остаток памяти размазать) я два раза
Привычно обовью вокруг балды и вилкой

Скреплю на темени маньчжурскую прическу
(За неимением специального зажима,
Бамбуковой заколки с каплей воска).
И с репутацией придурка, нелюдима,

Козла шанхайского, возьму Ли Юя книжку
С автографом "Не дрейфь, чего бояться";
На якобы сторожевую вышку
Я вознесусь для поздних медитаций…

Как хороша Жидовская пустыня
Была бы без весны с ее хамсином!
Косицу цинскую расплел бы. Чжаолиня
Читал бы, кожурой от апельсина

Кормил бы террориста за оврагом,
И исполнял бы заповедь Ли Юя…
А так сиди под хлопающим флагом
И медитируй. Видишь? Торжествуя,

Крестьянин мусульманский обновляет
Путь шелковый на розовом драконе…
А ты, что под косой, то из Китая
Тебе привет от будущих агоний…

ЮАНЬ ЧИ НЕ ПРОЩАЕТСЯ С ЧИТАТЕЛЕМ

В кальманеврине содержится вся та целебная флора,
Которую с корнем рвал в области Ба. Святая Тора
Эти травы не называет, зато их действие на нервное тело
Предсказано в главе "Когда отпустил". Это когда Долина Царей опустела.
И пока исходящий народ собирал (об этом как раз написано в Торе)
Ман по утрам, Марнептах (не написано) выдергивал мяун, кошачий корень,
Он же кошачий ладан (воскурить в честь Баст, красавицы шерстогладкой),
Он же марьян, аверьян, булдырьян, котов лихорадочной хваткой
Берущий за шкирку, вышибающий душу мелкую вон из шкурки
Бедной, священной, впоследствии мумифицированной Мурки…
Упомянутый корень египетский парень сушил, растирал и смешивал это
(Как и я в провинции Ба) с экстрактом из кавалерника, страстоцвета.
И полученное средство от бессонницы, страхов, различных нервных мучений
Марнептах после ухода рабов и после известных морских приключений
Принимал по ложке три раза в день до самого погребального обряда.
И уже в канопах его селезенкам удалось успокоиться так, как надо…
…Вот и в пределах Ба для Ли Бо стебли драл valerian'ы и passiflor'ы,
Чтобы поэта не слишком во сне доставали луна, Эймэшаньские горы
И все прочее в царстве Шу, что шумит адреналиновыми страстями…
…Но себя удерживаю от того, чтобы глотать кальманеврин горстями,
Ибо мне, прыгающему по ближневосточным холмам неспокойному китаезу,
Интересно узнать, чем чревата бессонница и во что разрастается куст невроза,
Унавоженный местным восприятием всяких вечных понятий и категорий,
Во что превращусь завтра утром, и что об этом написано будет в Торе.

ПРИМЕЧАНИЯ

Тебе, с кем Юань Чи не намерен прощаться, читатель пытливый,
Предлагается данный свод пояснений с восточной подливой
(Соусом дальним и ближним). Итак. Ешурун - еще одно имя
Народа жестоковыйного, потомков Яакова. Битон и Бармуха - ими
Обозначены распространенные фамилии выходцев из стран Магриба.
Фу Си и Чэн Тан - либо любимые мифогерои конфуцианцев, либо
Романтические персонажи средневековой поэзии. Эль-Акса -
Мечеть на том самом месте, откуда в стадии высшей релакса
В небо ушел Магомет на лошадке естественно белой,
В память об этом - Раджаб-Байрам, праздник восходящего тела.
Сунь Укун, он же Сунь Хуоцзы - легендарный царь обезьяний,
Вылупившийся из яйца на горе Хуаго. О Сяо Цзыфане
И Сюй Лине известно, что они поэты периода Шести Династий,
Гора Маошань - Камышовая, всегда происходят там страсти-мордасти.
У, Шу, Ба, Чу, Юэ и Лу - в разные времена разные царства.
Кальманеврин - вполне безобидное и бесполезное лекарство.
Хамсин - вовсе не "горячий китай", как хочется перевести с иврита,
А "пятьдесят" - с арабского, то есть столько дней в году голова пробита
Пустынным ветром. Хуан-Лун - желтый дракон. Элиша - имя пророка.
Нефритовый заяц - это луна. Шанди - владыка верховный, чье око
Направлено на династии Сун, и Тан, и Мин безо всякого страха.
А вот ман - не династия, а еда для тех, кто от фараона, от Марнептаха,
Сумел уйти. Она, еда эта, с неба падает по утрам, когда внизу еще влажно…
…Кучу всего пропустили, всяких Су Ши и Бу Шана, но это уже неважно.
Еще - много цитат, но нам с Юань Чи лень толковать по полной программе…
А посему источники откапывайте, дорогие читатели, сами!